Конечно, Хитрец привык рассчитывать каждый свой шаг и эта рана должна была быть ерундой. Много крови, красивый спектакль для впечатлительного братца и никакого вреда здоровью. А потом... Потом свобода и, если повезёт, власть над Асгардом.
Кто же знал, что проклятый эльф оступится и лезвие уйдёт в сторону, без всякого препятствия вонзаясь в тело Лафейсона. Спектакль вышел даже лучше, чем планировался. Правдоподобнее. И, наверное, стоило бы хватать брата за руки и умолять его о помощи, просить не оставлять тут.
Гордость не позволила.
Даже осознавая свой конец, Локи просто не мог переступить через собственную гордость, в надежде, что сможет ещё... Сможет выкрутиться и сам. Смог же тогда, упав с Биврёста.
Впрочем, когда Тор покидает его, кажется, что сам мир сжимается вокруг, сдавливает в чёрных когтях, лезет в кишки раскалёнными щипцами, пытаясь вывернуть бывшего асгардского принца наизнанку. Это больно. Это так больно, что даже побои Халка кажутся жалкой игрок. Боль разливается, ползёт ленивым потоком раскалённой магмы к сердцу, сквозь поры протекает в лёгкие, обжигает дыхание, вырывает из глотки хриплый кровавый стон.  Локи выгибается дугой, скребёт ногтями по чёрной бесплодной земле, задыхается, почти ничего уже не видят его глаза, с расползшимися чёрными зрачками.  Из последних сил йотун собрал собственную магию в ладони, прижал её к ране, пытаясь влить силу, прогнать прочь смерть. Вместе с магией пришла стужа, выморозила края раны, остановила кровотечение. Кровь обратилась алыми и вишнёвыми ледяными бусами. Там, где холод пополз дальше, кожа синеть не пожелала, не проявилась морозными узорами. Серый пепел, будто, въелся в него, выкрашивая, вместо йотунского морозно-синего в смертельный серый, с чёрными разводами.
Это можно было считать и проигрышем магии. Но Локи ещё боролся. Боролся, чтобы сквозь пелену боли, заполошного стука умирающего сердца, сквозь туман во взгляде, увидеть высокую стройную фигуру.
Она.
Вот как. Она пришла за ним.
И бестолку, что пал он в бою, защищая брата.
Лафейсон (и откуда только взялись силы) вздрогнул и расхохотался, захлебнулся кровью, выплеснувшейся изо рта, почти чёрной, густой, с комками, наверное, его собственных лёгких.
Значит Хельхейм был ему наградой за всё. Вот как устроен, на самом деле их мир, всё подчиняется не правилу, кое твердится на каждом углу проклятого Асгарда и знакомо каждому с пелёнок, а лишь воле тех, кто решает, достоин ты или нет. Почти, как у этих  мелких глупых мидгардцев, рьяно завоёвывающих своё право на небесные кущи. Видать, сам Всеотец позаботился, дабы предательское его недодитя не попало в Вальхаллу. Видимо, даже закрой Локи сам Асгард собственной грудью от врага, путь ему был один.
Что же, так, даже, лучше. С дочерью будет ему роднее, чем с златыми асгардскими эйнхериями одноглазого царя. Наверное, и прекрасная его Ангрбода найдётся где-то там, в тиши хельхеймских лесов.
- Готов ли я? - Он кашляет, без сил пытается сплюнуть кровь, хмурится от полившейся в уши колыбельной.
- С тобой, родная, хоть на край миров. - Почти шепчет Лафейсон, прикрывая белеющие глаза, почти неслышный уже за последними сиплыми попытками вздохнуть.
- Жаль лишь, что обещание... Я дал вам обещание... Фенриру. И Йормунганду. Тебе. А теперь... Придётся вам, самим мстить. Я его не сдержал, Хель...

Локи смотрит молча в глаза собственной дочери. Смысл её слов, кажется, доходит до него сквозь вязкий туман, топь, в которой увязаешь и нет сил переставлять ноги. Так бывает во сне, когда надо бежать,а  тело тяжёлое, налитое свинцом, пересыпанное песком, не желает двигаться. И ты ползёшь, вместо того, чтобы легко скользить в беге, сражаешься с собственным бессилием, искренне не понимая, откуда взялась такая ватная тяжесть.
Так же, йотун, теперь, прорывается сквозь шум крови в ушах, сквозь ватную тишину и вязкий зыбучий песок угасающего сознания.
А когда смысл сказанного доходит до него...
Взгляд Хитреца, впервые, наливается искренним ужасом, осознанием собственной ошибки. Проигрыша.
Впервые с тех пор, как он расплевался с Асгардом, Локи пошёл, плечом к плечу с братом, против общего врага. Впервые  за долгое время, он встал на защиту Громовержца. Того, что было ему дорого.
И проиграл.
Нет, определённо, от геройства и мира во всём мире, от честного и справедливого желания спасать и помогать, одни лишь беды. По крайней мере, для того, у кого не шкура Халка и стальные мышцы. Тому, кто ведёт войны и битвы с помощью своих знаний и умений, никогда не стоит геройствовать.
Но, как бы ясно ни осознавал Лафейсон свою сиюминутную глупость, порождённую чувствами и потерей, исправить прошедшее уже не мог даже он.
- Хель, ты... - Шепчет он пересохшими губами, шепчет так тихо, что, кажется, и сам бы себя не услышал, а что уж говорить про неё? Но, говорят, Госпожа слышит и видит всё. Не хуже Хеймдалля.
Последняя мысль вызывает у Локи смешок, расцветающий кровавой пеной на губах, он задыхается, сипло тянет воздух, содрогается всем телом, на глазах теряя осознанность во взгляде.
И кричит.
Пронзительно, расплёскивая продирающую до костей ледяную боль, рождающуюся там, куда Хель вдавливает цветок смерти. Он, йотун с ледяной кровью, мгновенно промерзает до костей, физически ощущает каждую ледяную нить, тянущуюся по жилам, подобно сети корней, оплетающую его душу в тенета синего бутона, ставшего, в одно мгновение, одним целым со своим носителем.