Лучше нью-йоркского метрополитена он знал только... да, пожалуй, нью-йоркскую канализацию, но не будем о грустном. Ходили слухи, что вонь выветрилась хоть немного за то время, что мегаполис умер, но Фрэнсис особенно не заметил. Особенно там, где годами стояли озёра из затхлой воды, и хорошо если только воды.
Он не знал всех этих сложных названий станций, поэтому всего один раз тупо пялился в карту для пассажиров и мало что понял - кроме, наверное, того, что это произведение искусства на стене никак ему не поможет. Но куда больше он остерегался шумного города наверху, и его даже самые смелые детские фантазии о Нью-Йорке не шли ни в какое сравнение с реальностью.
Спасибо и на том, что он вообще узнал Нью-Йорк, хотя этого не мог сделать только слепой или не умеющий читать. Ни тем, ни другим Бартон не был. Надписи же были везде - на автобусах, газетных киосках, табличках на домах с названиями улиц...
Охранники нет-нет, но поглядывали с должным градусом подозрения (он бы тоже смотрел на рослого парня с луком точно так же), а он всё врал и не краснел - спортсмен, лучник, приехал издалека и хочет посмотреть город. Они улыбались, кивали, бормотали что-то про талантливую молодёжь, про то, что в таком возрасте они больше пили и лапали девчонок, и в конце концов теряли интерес, поддаваясь приступам ностальгии.
И вообще, не слишком-то он и врал. Лучник, ни дать ни взять, в самом деле очень издалека, на город тоже успел посмотреть, просто после этого очень хотел от него скрыться.
Ему хорошо было в тоннеле. По-домашнему, если угодно. Приходилось, правда, учитывать проносящиеся поезда и иногда встречавшихся работников, но подземелья большие, разминуться можно со всем. Переходы, круглые своды, контактный рельс, редкое освещение и эхо, превращавшее любых непрошенных гостей в заметное маленькое неудобство, никаких тебе неожиданностей со спины - гравий, а тем более влажный гравий, хрустящий и шуршащий на все лады, был его другом и помощником.
Сколько времени уже прошло, а он всё ждал откуда-то врагов, причём высматривал их повсюду неосознанно, как параллельный мыслительный процесс. Роджерса и его вечные жалобы на то, что в сложившемся мире ему ужасно скучно - читай: негде поиграть мускулами - можно было понять. Другое дело, что ему не очень-то и хотелось понимать. И смысла в этом уже никакого не было, потому что и этого невыносимого Джеймса тоже не было. Тут уже самому Хоукаю было скучно и совсем немного - грустно. У людей вообще есть это ужасное качество - привыкать, к кому-то или чему-то. Даже у него, кто бы мог подумать.

Когда поезд прогремел мимо него, а он, вжавшись в нишу в стене, в который раз за неделю едва не оглох, должно было стать тихо. Но, как это всегда бывает когда не ждёшь, не стало. Кто-то шёл, шёл очень осторожно, и Фрэнк мог даже закрыть глаза и ясно представить себе, как человек ставил ногу, как переносил свой вес на полную стопу - и эти ухищрения были не просто так. К тому же, ни один луч света не прорезал глубокий сумрак поворота, а персонал метрополитена не бродил просто так.
Или он придумывал себе лишнего, потому что изголодался по этому горчащему на языка чувству опасности? Чтоб тебя, Роджерс, с твоей депрессией, которая наверняка оказалась заразной.
Бартон выглянул из своего укрытия и ожидания его скорее оправдались, чем нет - силуэт совершенно точно не принадлежал кому-либо, кто находился здесь по полному праву. Лучше бы это была какая-нибудь крыса-мутант размером с собаку.
Он не придумал ничего лучше, чем побежать, перемахивая рельсы - взрослый мальчик, а верил в чудеса, что вот-вот покажется ещё один поезд и разделит их с незнакомцем. Но воображаемый хронометр в его голове отсчитывал секунды беспощаднее к его мечтам - даже воздух в тоннеле не двигался, предвещая несущийся состав.

Со свистом, тихим и нежным, как утренние птичьи трели, что-то ударило перед ним по камню стены, выбив из неё мелкую бетонную крошку серым облачком. Фрэнсис знал и этот свист, возникающий из ниоткуда, и эту разрушительную силу, состредоточенную в одной маленькой точке, куда ударяет наконечник - он, пожалуй, немногое мог бы так безошибочно опознать в кромешной темноте, как стрелу. Он даже мог бы, наверное, найти её и то место, где она окончила свой полёт, однако замер, пока мелкие пылинки едва слышно осыпались вниз - такой звук обычно терялся наверху, но здесь, в плотном воздухе, чутком к каждому шороху, всё их падение было слышно ясно и прозрачно, как звон осколков битого стекла.
Бартону на секунду показалось, что это было предупреждение - если бы стрелок захотел, никакой глухой сумрак не помешал бы ему попасть.
Но он, если что, не очень понятливый. А ещё самонадеянный, упрямый... и уж точно не собирался выйти с поднятыми руками навстречу.
Что вообще здесь делал лучник (хотелось добавить «ещё один»), ко всему прочему метящий в него? Незнакомец достаточно хорош для того, чтобы попасть не в потолок, не в пол, а совсем близко к нему. И слишком хорош, если это всё входило в его задумку.
Он не отозвался, ни сразу, ни через какое-то время после. Неизвестность и отсутствие ответа обычно дезориентировали, заставляли терять должную концентрацию внимания и вести себя хоть на толику расслабленнее, ошибочнее. А ещё эхо самолично разливалось среди тишины и пустоты звуков, и тем самым прятало совсем незначительные.
Например, как он снял с плеч лук, как вытащил из колчана стрелу.
Фрэнсису было чем ответить. Бесполезно было целиться туда, где был источник голоса - эхо скрыло не только его  малозначительные движения, но и чужие шаги, и не выпускало из своей власти даже чужое дыхание и стук сердца. Он наложил стрелу на тетиву, но не знал, куда стрелять.
Он вообще никогда не направлял лук на людей. То, что человек был где-то там, в темноте, никак не упрощало задачи - он никогда так не делал. Никогда не убивал.
Все эти железные бездушные твари были не в счёт, он не считал их ни за что, кроме металлолома. С людьми он обычно ладил, а не воевал - их и так осталось слишком мало, роботы самостоятельно справлялись с задачей прореживать их и так редкие ряды, так что помогать не стоило.
Он прислушался и ничего не услышал - в который раз за сегодня? Чем меньше думаешь, тем почему-то проще. Бартон поднял лук и выстрелил скорее по наитию, чем в самом деле видел куда. Как бы он ни старался, как ни уверял других и себя в своей абсолютной меткости, он не найдёт за ближайшим углом своего соперника со стрелой в глазу. Хотя по глазам целиться, должно быть, удобно - они обязательно выдадут себя блеском и в самом скудном освещении.
Но, в общем-то, надо было не всматриваться, не примеряться, а слушать - только не мрак, а голос, и совсем не слова, составлявшие скромный по содержанию вопрос. Хотя кому оно надо, когда у него есть наполненный колчан?

Голос не стоял на месте, голос упреждал его действия за шаг до того, как он их сделает. Как зеркальное отражение, которое всегда было немного впереди. Когда-то выживший старик рассказывал ему о необыкновенных людях, которые могли читать мысли или поднимать взмахом руки огромные стадионы в воздух, сминая их как бумажки, а он больше смеялся, чем воспринимал всерьёз такие сказки. Хотя в одну из тех ночей проворочался, мучимый прилипчивыми, невозможно глупыми детскими мыслями - почему ему не повезло родиться кем-то таким? Он бы спас всех, разорвал бы Альтрона и всех его роботов на маленькие детали и спрятал бы там, где их никто никогда не найдёт, и машины не вернулись бы. На следующее утро, впрочем, он убеждался в том, что не очень-то хочет что-то менять - его отец был последним Мстителем, Фрэнсис восторженно смотрел на него снизу вверх и мечтал тоже стать... таким. Чтобы люди верили ему, безоговорочно доверяли всё до собственной жизни и последней крошки, ни на сотую часть не сомневаясь в честности, справедливости и благородстве.
Но, возможно, сказки не были сказками, и такие одарённые существовали? Может, вот сейчас незнакомец за непробиваемой стеной темноты, тоже был из этих? Лет пятнадцать назад он, пожалуй, уже первым искал бы способы познакомиться.
Спустя пятнадцать лет Бартон хотел остаться в этих тоннелях один, как этого иногда хочет человек, приходя домой. Это его дом, потому что другого у него нет - и неважно, в каком из миров.
- Мне не нужна помощь, - он отзывается впервые, и голос звучит совсем прохладно - так обычно объясняют непрошенным гостям, что переступать порога не стоит. - Ты не знаешь меня.
Пока эхо разносит обрывки слов среди сводчатого бетона, он вынимает ещё стрелу и вновь перехватывает рукоять поудобнее, чтобы выстрелить быстрее, чем хоть единый звук выдаст его у стены.
- Уходи, - он шагает назад, отмеряя четыре широких шага, слово тянется за ним и почти само рассказывает о том, что он теперь дальше, что он вот тут, иди следом и поймаешь, вслушайся и услышишь.
Фрэнк снова выпускает стрелу, но уже думает над целью чуть дольше, теперь метя немного конкретнее, чем просто в темноту. Клинт обычно не уставал повторять о чутье - упоминал его едва ли не к любому случаю. Чтобы ветер не мешал, надо чувствовать, куда тот повернёт в мгновение выстрела. Чтобы попасть во что-то движущиеся, надо предсказать где оно будет, когда пальцы отпустят тетиву. Теперь он повторял это сам себе в голове, но почему-то оно всякий раз звучало отцовским голосом. Ему уже не было от этого как-то особенно больно, ничего не щемило невыносимо - его устраивало и это малое, что у него осталось.
Бартон, затаив дыхание, ступает вперёд и немного в сторону, и щебень послушно не шелестит под ступнёй, позволяя ему снова застыть статуей среди мрака.
Вряд ли его кто-то поймёт.

Отредактировано Francis Barton (2019-04-24 09:05:08)

Фрэнсис снова тянется за стрелой, снова держит её на тетиве, будто бы всерьёз собрался пристрелить сегодня обладателя голоса из темноты. Это желание заостряется почти мгновенно, превращается в стальной наконечник практически осязаемо.
Он не любил, когда кто-то - специально или по незнанию - оцарапывал тот спрятанный глубоко в сердце уголок с самым сокровенным и самым уязвимым, с тем, что делало его человеком, а не героем без страха и упрёка. Больно, даже если это касалось совершенно неизвестной ему женщины, черты лица которой он мог только попытаться представить, но никак не знать наверняка. Больно как обычному, хрупкому человечишке, каким он и был на самом деле, однако почему-то иногда напрочь забывал.
Первым, обжигающим желанием было просто выстрелить в ответ, не проронив ни слова. Потом ещё, ещё раз, пока голос не заткнётся...
Вторая мысль окатила его следом, но она была уже не жаркой искрой, а неприятным осенним водопадом, что сразу становилось зябко - выстрел, хороший и отличный выстрел требует холодной головы и незыблемого спокойствия, даже если земля уходит из-под ног или ты сам тлеешь заживо. Звуки, эмоции и всё происходящее вокруг существуют лишь до и после, а во время выстрела нет ничего кроме сузившегося до размеров цели мира. Самого дыхания не существует в это мгновение.
А не можешь всё лишнее выбросить на секунду - вообще не берись.
Голос, который так резко об этом напоминал, был странно схож с тем, что вещал из глубокого мрака.
- Ага, а я позову Капитана Америку и Клинта Бартона. Очень смешно, - он огрызнулся, запоздало сообразив, что шпион из него... ну, средней руки.
Никто не называет Мстителей так, как своего соседа или друга, если только ты не живёшь с Мстителями через дорогу и вместе завтракаешь. Мир спасал Хоукай, а не Клинт Бартон - Клинт Бартон засыпал сидя от усталости, ненавидел изюм и тоже боялся. Люди шли за Хоукаем, цепляясь за такой необходимый в тёмные времена образ спасителя, но вряд ли так безоговорочно поверили бы в Клинта Бартона, столь похожего на них самих.
Может, никто и не обратит внимание на то, как именно он сказал.
Бартон подошёл ближе, крадучись, по-прежнему удерживая лук вместе со стрелой; он знал, ему нужно полсекунды чтобы его поднять и ещё меньше - дать тетиве соскользнуть с пальцев.
Когда между ними оставалось метров десять, он стал ступать вдвойне медленнее, но пожалуй, более шумно.
- Положи лук на землю, - привычка, как ни крути, была второй натурой, а он привык, что здесь, в перевитых тоннелях обычно не с кем было делить власть. А если мужчина, чей силуэт хотя бы стал угадывать чётче, и не собирается стрелять, то ему и не будет ничего стоить положить оружие. Заранее не верить таким гостям - тоже полезная привычка.

Щит? Фрэнсис пару раз недоуменно моргнул, слабо представляя, как щит может работать. Даже Роджерс со своим пристрастием к фрисби не пользовался такими смелыми оборотами. Нет, не человеку, который всю жизнь боролся с роботами, имея в арсенале большей частью один только лук со стрелами, к щитам и мечам иметь какие-то претензии, конечно... Ещё одна какая-то команда мечты? Плодятся они тогда тут как грибы после дождя и немудрено, что на нормальное название не хватает ни времени, ни фантазии.
Он чуть расслабился, прислонился к прохладному бетону, ощущая плечами толстые кабельные связки, рассматривая то ли мыски собственных ботинок, то ли редко мерцавший стальной искрой наконечник стрелы, смотрящий куда-то перед ним в землю.
- Ты? Клинт Бартон? - он рассмеялся с шипящим смешком. Вообще-то, ну, кто кроме него знал его отца лучше? Те, кто мог бы, давно уже были мертвы и не могли бы ничего добавить к имеющемуся, что было - то и было, от того и плясали. Тот Хоукай, который был ему знаком, не имел пристрастий к дипломатии или долгой ходьбе по кругу; он даже не был ни в каком споре судьёй, решение его можно оспаривать - он выносил приговоры, которые обжалованию не подлежали. - Клинт ты, видимо, по четвергам и воскресеньям, а Халк, или кто-нибудь там ещё, м, когда, по средам и субботам? Понедельник и вторник, наверное, посвящаешь репетициям пафосных фразочек и десяти разным интонациям «ааааррррррх!», чтобы тебе хоть кто-нибудь поверил. Мог бы и получше, между прочим, филонишь.
Эхо раздробило его пародию на рык зелёного гиганта, повторило десятки раз и подробило на более мелкие, которые ещё раз и ещё раз разнесло по пустому тоннелю. Оно же поломало на слоги слова, а их - на буквы, которые растянуло по воздуху. Поезда, похоже, если верить такой безжизненной тишине, в которой не двигался даже ветер, он мог уже и не ждать.
Эта игра звуков, будто их перекидывал из руки в руку жонглёр, сожрала все остальные, на какие-то секунды оглушив Бартона до одной точке во всём этом беспросветном мраке. И пока эхо не уничтожило всё до последней тягучей гласной, он бросил следом ей новую добычу, которую оно снова могло раздирать на части.
- Вот и вали отсюда, если не хочешь. Я никого не звал. Выход там же, где и вход.
Хорошо бы ещё, когда от всей души щёлкаешь клювом, не забывать обо всём остальном, что прежде надёжно берегло, запутывало следы и надёжно сохраняло в глухих объятиях темноты. Отойти, например, потому что стена без подпирающей спины точно не обвалится, а вот так долго топтаться на одном месте - никого не спасёт.

Уметь вовремя заткнуться - тоже искусство. То ли за неимением времени, то ли за отсутствием достаточно компетентного в таком щекотливом вопросе наставника, границу, когда ещё не, но стоит начинать закругляться, Фрэнсис не чувствовал и не осознавал, и никакая командная работа не помогала ему научиться, хотя она вряд ли вообще была должна помочь. Ну, правда же, раз начал - чего уж сразу заканчивать? Когда-то этот навык соловья должен был выйти ему боком. Ладно бы, если безобидно трещал о погоде и сегодняшнем завтраке, которого не было, но нет же - проходить где-то по грани и немного за неё заступать, тешить себя мыслью, что и в этот раз выскользнет... До этого ведь получалось.
Он коротко вскрикнул, не то от неожиданности, не то от резкого, выбившего воздух удара грудью о землю, которая ещё и впивалась тупыми гранями щебня даже через одежду, заставляя вспомнить о количестве у себя ребёр и их расположении. И как бы он не старался держать голову повыше от камней по своим носом, всё равно проехался волею чужих рук, пару раз хорошенько ткнувших его вниз - Бартон чувствовал, как кожа над бровью и на скуле стала липкой и жгуче-горячей.
- Сам ты псих, - во-первых, убийц (он же сам признался) тяжело назвать здоровыми на голову, а во-вторых... глупо не признать, что Фрэнку было обидно. Лук, ожидаемо, отлетел куда-то в темноту и он мог только угадывать его очертания метрах в трёх от себя, у тусклых рельс, стрелу было вовсе бесполезно даже начинать искать.
Тычок ботинком в бок был не столько неприятным, сколько пинал его собственное самолюбие, внутреннее превосходство, гордость и далее по списку. Хорошо, наверное, что так темно, и никто не увидит его скривившееся лицо со всем тем букетом эмоций, которые можно было свести под одну статью «мне не нравится», причём не нравится всё и сразу - падать, в прямом и переносном смысле, как-то не очень. День ещё хуже, наверное, будет только в том случае, если он когда-нибудь промахнётся.
- Даже руку не подашь, да?
Колени мужчины, находившиеся так близко, немного осветляли чёрные тучи его настроения. Бить стоит по самым слабым местам, особенно если проигрываешь противнику хотя бы массой, а у всего что умеет двигаться слабые места и искать не нужно было - подвижные части были тонко отлаженным и хрупким механизмом что у машин, что у людей. Бартон, конечно, опёрся на руки, ну почти что вставал, но не совсем - Фрэнк ударил ногой куда-то под колени, как он надеялся, достаточно сильно, чтобы выиграть себе пару секунд, чтобы перекатиться к луку (собрав на себя, разумеется, всю бетонную пыль, которая лезла в нос и глаза) и хоть как-то ухватиться за него пальцами. С ним под пальцами уже не приходилось чувствовать себя безоружным.

Обычно это работало эффективнее. Ну, в том смысле, что после такой атаки Фрэнсис обычно ожидал куда большего, и если не бесславного падения на пятую точку, то хотя бы какое-нибудь сколько-то значительное выведение из строя, достаточное, чтобы ему самому успеть подняться и выиграть себе пару секунд на побег.
Хотя он имел дело с Клинтом, причм тем Клинтом, который был много моложе того дня, когда он его видел последний раз. Наверное, на это стоило сделать скидку - высокий, широкоплечий лучник разве что дрогнул всего на мгновение. Когда он просто вытянул его на ноги, отбиваться было бессмысленно: во-первых, сам больно упадёшь, не в силах удержаться в таком экзотическом положении, а во-вторых - опять же, нельзя быть уверенным, что вообще получиться вырваться. И в-третьих... Бартон не был уверен, что ему очень хочется всерьёз бить отца. Слово, поистёртое в памяти, но его значение он всё ещё помнил.
Тем более, что угрозу поломать пальцы он воспринял, пожалуй, излишне близко к сердцу - знал ведь, чем можно припугнуть без сомнения в фальшивости. Нет, грешно было не пытаться улизнуть в какое-то ответвление, ну хоть попытаться, и ожидаемо ничего не получалось. Но - он хотя бы попробовал. Не то что бы он слишком переживал насчёт собственной совести, однако так она точно была чиста.
Дневной свет с непривычки слепил глаза, дезориентировал, и как-то само получилось, что держали его за плечи совсем другие руки. Как-то сразу они ему не понравились, пусть люди в экипировке обычно не вызывали у него никаких сверхъестественных эмоций, являясь неотъемлемой частью жизни вокруг.
Фрэнк сверлил взглядом спину Хоукая, но тот не чувствовал, не оборачивался и никак не отзывался на его немую просьбу не отдавать никому из здесь присутствующих, пусть, казалось бы, кому как не Клинту лучше понимать всё без звуков.
Во всём этом стоило больше смотреть по сторонам. Когда кто-то потянул за лук, он изначально сжал рукоять склрее рефлекторно, и только потом подумал.
- Отдай, - истошный вопль вырвался также инстинктивно, будто в обход всего его самообладания, - отдай!
Можно было забрать у него всё, бросить в пустыне, в Арктике, в горах, в подземелье, но лук и стрелы должны были оставаться с ним, и любое безвыходное положение уже не выглядело столь безвыходным. Остаться же со всем на свете, но лишиться главного своего оружия и дела его жизни - почти что в углу, почти что и не Фрэнсис Бартон.
Перетягивание лука, будто то был канат или простая деревянная палка для собаки, выглядело уже жутким издевательством для него и цепляло его за живое всякий раз, как тот противоестественно изгибался в двух парах противоборствующих рук. Кто-то должен был уступить первым - и мужчина напротив знал только о своей цели, обезоружить, и готов был сделать это ценой. А Фрэнк - нет.
Чувствуя ладонью, что вот-вот, грань и предел его прочности, ещё сильнее и плечо лопнет прямо под рукой - отпустил первым, стараясь сделать это хотя бы аккуратно, минимизируя возможный урон. Хотя кое-чего добился.
Клинт, конечно, не рассматривал его так уж пристально, но хоть обернулся. И если он был хоть отдалённо тем самым человеком, который его вырастил, он должен быть понять.
Язык жестов известен ему, наверное, столько же, сколько он складывает буквы в слова, а слова - в предложения и фразы. Для всех прочих пусть это и остаётся странными фигурами из пальцев, и пусть они и дальше так неплотно удерживают его локти.
П-о-м-о-г-и.

Отредактировано Francis Barton (2019-05-29 20:43:28)