Вертится и крутится. Жизнь несется вперед, словно школьный поезд набрал вдруг скорость, не предупредив. Смешались краски: красно-золотой на вороте мантии, зелено-серебристый на галстуке главного школьного врага, кипенно-белый цвет платья Лили, разноцветные, что и не перечесть, вспышки заклинаний, цвет пожухлой травы. Джиму хочется, чтобы кто-то нажал на паузу, или как там магглы говорят, Лили столько раз повторяла, а он не запомнил. Хочется замереть на секунду, вздохнуть полной грудью, улыбнуться. Полюбоваться спокойно блеском кольца на тонком пальце жены. Хочется выглянуть в окно, радуясь рыжеватому рассвету. Хочется вновь, как в школе, вскочить на метлу лихо, под торжественный рев трибун, перекидываясь квоффолдом, в надежде забить мяч в кольцо. Хочется, чтобы как тогда, в детстве: единственной проблемой было как превратить крысу в кубок, заставить перышко взлететь или вскрыть волшебную дверь в закрытом коридоре. Кровь кипела, тело требовало приключений. Просило вновь накинут мантию-невидимку на вихрастую макушку, чтобы скрыла ото всех. Пройтись по волшебному замку, сверяясь с картой, в поисках приключений и попытках избежать наказания от вездесущих профессоров. Хотелось проснуться. Цвет надгробных плит отпечатался в сознании, как и холодная ладонь его матери. Испуганный взгляд Лили, провожавшей его на очередную вылазку, в которой он не мог не участвовать – война захватила всех – как клеймо на сетчатке. Детство закончилось, пролетев яркой, счастливой чередой событий, о которых было приятно вспоминать. Он и вспоминал украдкой. Ухмылялся, защищаясь от Пожирателей, перекидывался парой ласковых с Бродягой, а потом вспоминал. Вспоминал, скольких уже не было с ними, потому что кто-то решил поиграть в войну за идеалы. Вспоминал, что уже ничто не будет как раньше, просто потому что это раньше, яркое, теплое, словно нагретое домовиками одеяло, останется там, в замке у озера, с волшебными палочками, партами, перекурами на заднем дворике, детскими забавами. Они же не смогут вернуться вновь в те неловкие и, одновременно, такие счастливые годы, потому что детство закончилось. Тихо шептало «удачи» на прощание, только после себя почему-то не оставило ничего, кроме боли. Больше не было счастья, искрящегося, как шампанское в бокале тещи, не было наивных дуэлей в коридоре перед кабинетом заклинаний, просто потому что дуэли переросли во что-то большее, чем обычные детские попытки выяснить, кто же круче. Не было гонок за школьный кубок, где четыре стороны жадно рвутся к победе. Мир поделился на белое и черное, не принимал стыдливую серость так бурно, что казалось, словно от этого противостояния скоро взорвется голова. У Джима вот взрывалась. Фиделиусом над домом. Уменьшающимся количеством встреч с друзьями, обоснованное безопасностью и вынужденным затворничеством из-за ублюдка, решившего позарится на его семью. Поттеру хочется орать от боли и бессилия – где это видано, чтобы он, звезда своего факультета, сидел за запертыми дверьми, пока его друзья умирают? Редкие вылазки под мантией и использованием чар, изменяющих внешность, кажутся спасением. Он словно бежит – от себя, от семьи, от проблем, врываясь в хоровод из разноцветных вспышек проклятий. В душе скребут кошки, когда он видит темнеющий взгляд жены; когда Сириус, еще более безбашенный, чем он сам, смотрит на него затравленно, словно мечтает запереть где-нибудь в подземельях Хогвартста и выпустить на волю сражу же; еще более осунувшееся лицо Ремуса; Питера, который в последнее время выглядит так, словно он забьется куда-то под диван да помрет прямо там же. Джеймсу хочется кричать. Чтобы остановилось, замерло, исчезло куда-нибудь. Хочется что-то делать, бороться за себя. За друзей. За семью. За детство, оставленное в день выпускного у озера. За тех, кто еще там, в волшебном замке, растет и смеется, только вот счастье, которое ощутили они сами, впервые порог школы, у них отобрали. Поттеру хочется сказать «смотрите, я чистокровка, а вы – сукины дети», потому что никто не понимает, что кровь не значит ровным счетом, кроме накрахмаленных, покрытых вековой пылью идеалов, которые давно нужно смахнуть, а не воевать за них остервенело, уничтожая все вокруг.

Джеймсу Поттеру хочется, чтобы его мир из глухой темноты, крутящейся и вертящейся вокруг Годриковой лощины, вновь окрасился цветами рождественских гирлянд и ярких свечей, как в Большом зале. Чтобы волшебники выходили на улицу, вдыхая свежий утренний воздух полной грудью, без опаски попасть под убивающее проклятье, что летали направо и налево. Джеймсу хочется как раньше, чтобы вчетвером и вместе. А не так, как сейчас: в одиночестве сжимать пальцы в кулаки, переживая, психуя от невозможности быть там, где должно. Завершить все единым взмахом волшебной палочки, своей собственной, а не палочкой сына, как предначертано пророчеством, которое, срываясь на нервный шепот, пересказал Дамблдор.

Джеймс теперь живет вот так. Бессильно. Совсем не ярко. Тайком от Лили посылая патронусов, просто чтобы убедиться, что все в норме.  Слушая ночами волшебное радио, в надежде услышать хорошие новости, перебиваясь редкими сообщениями от Ордена или Молли, которая не меньше его переживает.  Он повторяет в тишине собственного дома имена тех, кто больше никогда не перейдет его порог. Клянется, что отомстит. Им всем, этим фанатикам в черных масках. Идиотам, заклеймивших себя с позором. И верит, что их время еще придет.

В конце концов, пускай он теперь и затворник, но все же выбирается иногда. И в такие моменты все так ярко-ярко и светло, они отбиваются, он чувствует себя целым. Хватая Бродягу за мантию, отодвигая от линии огня, давая ему шутливое пять. Даже вот так, когда он у порога его дома, закутанный в мантию-невидимку, словно в школьные времена, когда тайком от его почившей матушки забирал лучшего друга на каникулы. Впрочем, сейчас все совсем не так. Джеймс смотрит на дверь, мнется на пороге, словно сомневается. У него теперь часто так – сомневаться в своих поступках кажется уже нормальным, особенно, когда дома ждет волнующаяся жена. Он поправляет очки, улыбается неловко, как бы говоря «прости, дружище». Отсылает патронуса – предупреждает. Потом вздыхает. Он знает Сириуса как себя – они почти близнецы, чуть ли не сиамские, им не нужны слова, чтобы видеть чуть дальше, чем привычная бравада, служащая лишь для отвода глаз. Джеймсу не нужно даже спрашивать – понимает, что сейчас у них будет далеко не привычная беседа о последних новостях.

Он входит за другом, привычно щурит глаза, к темноте привыкая. Скидывает мантию привычно, краем ухом слушая, что там пытается ему сказать Бродяга. Едва слышно вздыхает. Из Сириуса брехун – как из него целитель. Точнее, не так. Сириус умеет лгать. Так, что вслушиваешься в каждое слово с открытым ртом, всматриваешься в хитрый блеск глаз. Только Джеймса уже таким не обманешь – да и не обманывался он никогда. Слишком уж хорошо друг друга знали. Падает на диван, такой же гостеприимный, как и весь дом, пропахший пылью и плесенью. Косится на бутылку осторожно, и, нет, дело не в Лили – она знает, что от Блэка трезвым не возвращаются. Он просто знает. Видит. По резким движениям, по совсем слегка трясущимся рукам. По взгляду ищущему. Бровям чуть напряженным. По позе – закрытой, от него, Поттера, закрытой. Приехали, называется. Снова поругались. Проходили, знаем. Не в первый же раз. Джеймс смотрит на Сириуса – без осуждения, нет, изучая. Для него они с Ремусом как-то до сих пор оставались загадкой, хотя знал их обоих, казалось бы, уже столько лет, что пора бы и перестать удивляться. Они ведь, по правде говоря, друг друга безумно дополняли. Но почему-то без перепалок и недомолвок у них не получалось. Джеймс был готов Нимбус свой поставить, что виноваты-то оба, только Лунатик уходил в позицию умирающего, а Блэк свою вину торжественно отрицал. Красиво так, прямо как в романах. Джеймс, впрочем, не против выслушать лучшего друга, в конце концов, сколько лет Бродяга слушал его собственные стенания? Да и лучше это, все же, чем сидеть дома, страдая.

- У вас снова, - Поттер вообще-то никогда не пытался подбирать слова, когда обсуждал что-то с Сириусом - тот итак его понимал. Только тут тема слишком деликатная, чтобы он спускал все на тормозах. В конце концов, у них всех было правило: личная жизнь, как правило, она только для двоих. И только в экстренных ситуациях зови остальных. - недомолвки? Ты не согласился признать свою вину, например? Вы же не расстались, так ведь? Или, ну, - Джим выпил немного. Для храбрости, - ты же сейчас мне не скажешь что-то такое, от чего я выдам торжественное "блять" и напьюсь с тобой?

Он не пытается свести все в шутку, вовсе нет. Просто Сириус и Ремус - это, откровенно говоря, тот еще темный лес. Проще уж бладжером по башке.

[NIC] James Potter [/NIC]
[AVA]http://s8.uploads.ru/DEK6A.png[/AVA]
[STA]dear deer[/STA]

Джеймс не любил дом на площади Гриммо. Наверное, даже правильнее сказать, что он терпеть его не мог. Слишком много с ним было связанно воспоминаний. Даже не его – он бывал тут достаточно редко, чему радовался, несомненно. Сириуса. В каждой комнате, мрачной, такой слизеринской, отдававшей чистокровным душком, въевшимся в кровь снобизмом, казалось всплывали образы несчастного детства. Тяжелого, полного увечий, постоянных наказов, бесконечного давления и унижения. Сириус мало рассказывал о матери, своей суровой, совершенно не родной по духу матушке, которой, к счастью его друга и молчаливой поддержки самого Поттера, уже не стало. Семейный склеп Блэков удушал своей теснотой – и дело даже не в пространстве, ведь само поместье было достаточно большим, чтобы с комфортном разместить даже несколько семей – скорее, в нем было невозможно вздохнуть. Словно сам дом морально уничтожал все хорошее, что было в человеке. И дело ведь даже не в семейном гобелене. Не в головах домовиков, висящих аккурат над единственной лестницей. Не в свисающих с люстр паутин, пыли, которая разлеталась вокруг, стоило только рукой взмахнуть. Просто было в доме на площади Гриммо что-то такое, разъедающее изнутри, что хотелось выпрыгнуть в окно, спалить все Адским пламенем, но только не жить. Сириус не жил. Он выживал в этом месте, проклятом родовом поместье, доставшемся ему по наследству. Хотя, будь бы жив малыш Регулус, старший сын Блэков ни за что бы не ступил за порог этого места. Скорее, уехал бы к Поттерам, точнее, Джеймс бы его затащил, не спрашивая его мнения, а ставя перед фактом – не может случиться такого в этой жизни, чтобы Сириус потеснил его и Лили, а вот его счастье и душевное спокойствие ему было важнее. Ведь это поместье, этот проклятый чистой кровью гребанный дом, сводил Джима с ума не меньше, чем он уничтожал изнутри Бродягу. Он словно видел маленького Сириуса, бойкого, яркого парня, вынужденного в таком доме существовать. Это не могло не удручать. Поттер сам вырос в просторном доме, в любимой Годриковой лощине, где они проживали бок о бок с магглами. В его светлых комнатах, которые уютно обставила мать, всегда было приятно отдыхать. В его собственной комнате, которая, как и комната Сириуса, находилась на верхнем этаже, почти под чердаком, в отличие от коморки Блэка, нарочито обклеенной маггловскими журналами и гриффиндорскими знаменами, никогда не было правил. Родители давали ему свободу. В Годриковой Лощине было легко дышать. Помнится, раньше, когда Сириус вырывался из своего семейного гнездышка и приезжал к нему погостить на каникулы, они выбирались в близлежащий Ипсвич, чтобы порассматривать магглов и, крамольно так говорить, но чтобы отдохнуть от волшебства. Узнать мир, который был для них словно за семью печатями заперт. Джеймс смеялся, что эти побеги в мир без волшебства позволяют ему лучше понимать Лили, хотя, ясно дело, ничерта он не понимал, а только шокировано пялился на машины, которые даже не летали, удивлялся дворникам, подметающим вручную, светофорам и странным кускам ткани, на которых показывали «кино» - единственное, где магглы двигались, что-то говорили, и за этим было безумно интересно наблюдать. Словно перед тобой «История магии», только в картинках с говорящими персонажами. Сириус в такие дни внимательно рассматривал мотоциклы, когда они специально забегали в специализированные магазины, обязательно заблудившись по пути, подумывая прикупить себе парочку, и они вместе мечтали, как будут на них разъезжать. То было золотое время. Яркое. Ничем не омрачённое. Блэк отпускал тяготящие мысли о доме, предпочитая о нем не рассказывать, а Джим и не спрашивал – понимал, что не время для этого. Не стоит оно того. 

И вот сейчас, когда они уже взрослые, оба в серьезных отношениях, по сути разошедшиеся по своим, пускай и тесно переплетенным, путям, они вновь сидят в этом проклятом доме. Только Джеймс уже не вытаскивает Сириуса из когтистых лап его матушки, забирая лучшего друга на лето, а, напротив, это Сириус затащил его в тот самый ненавистный дом, ставший для него и Ремуса пристанищем. После оглушающе-яркого, уютного коттеджа в Годриковой Лощине, куда Джим спешил возвращаться каждый раз, после тяжелой вылазки, где всегда пахло выпечкой и свежемолотым кофе, любовно сваренным Лили, появляться здесь, где орал дурниной портрет матери Сириуса, Джеймсу хотелось сбежать. Не от Блэка, нет. Друга хотелось схватить подмышку. Взмахом волшебной палочки упаковать его и Люпина скромный скарб и из этого проклятого места забрать. Чтобы больше никогда здесь не появлялись. Чтобы хотя бы дом, этот проклятый предками-чистокровками дом, их изнутри не уничтожал. Но Джеймс так не делает. Сириус бы не простил. Он вообще был до жути гордый, всегда, все то время, что они друг друга знали. Даже ему он никогда не показывал свои слабости, не раскрывал свою душу, пока Поттер не спрашивал прямо. Джеймс доходил до этого долго, по их меркам так и вовсе почти вечность – год в понимании двух оболдуев почти что все время гребаного мира – но, когда понял, не давал Блэку уходить в себя. Спрашивал прямо. Забирал на каникулы молча. Приезжал, вот так, не предупреждая, говорил «тебя ма к нам позвала». Сириус ухмылялся счастливо. Поттер был счастлив. Больше ему ничего и надо было.

Вернуть бы эту ухмылку счастливую. Взгляд, о, о Блэковском взгляде в школе легенды слагали, девчонки шеренгой толпились, лишь бы он только стрельнул в их сторону глазами. Джеймс бы много отдал, чтобы Сириус не был потерянным больше. Чтобы не напивался вот так, в одночасье, фактически от проблем убегая. Он говорил, конечно же, он говорил, но и Поттеру не нужны были слова. Слишком долго он его, да и Ремуса тоже, знал. Джеймс видел, как зарождалось личное, никому – даже ему – уже непонятное. Видел, как школьное, то воздушное, окрыленное состояние, когда больше ничего не волновало, а весь мир, казалось бы, лег перед ногами, во взрослое перерастало. По этим двоим, Блэку и Люпину, Поттер словно видел собственные отношения со стороны. Только у них с Лили другое было, более… тесное, что ли? Они умудрялись обходить острые углы, тогда как эти о них только и делали, что спотыкались. Бодались бесконечно, Джеймс в какой-то момент даже перестал понимать первопричины, а потом вновь в свое счастье, закрытое ото всех, окунались. И как-то сами во всем разбирались, без его "идиоты вы, что я тут сделаю?". Он, конечно, чуток привирал: ради Сириуса Джим был готов выслушать все, что потребуется Бродяге в моменты такого редкого откровения - иногда нужны были слова, а не интуитивное знание, что творится у другого человека на душе. Ради Ремуса, который его поддерживал, Джеймс был готов вытащить голову Блэка из песка, любовно отряхивая волосы от песчинок, чтобы сказать "иди и поговори с ним". Он игнорировал гордость Бродяги, от которой порой хотелось лишь вздыхать - терпел же тот как-то бесконечное самолюбование Сохатого; понимающе трепал Люпина, вновь уничтожающего себя в приступах самокопания, по плечу, и обещал, что они со всем справятся. По большей части парням не нужны были его советы - они сами знали, как им лучше поступить. Но если им нужно было просто выговориться, то Поттер был тем, кто готов выслушать чужие откровения, предварительно поклявшись, что ни одной живой и мертвой душе сказанное не донесет. Для них это было важней. А ему не сложно совсем.

В конце концов, они уже больше, чем просто друзья. Они вот такая, сложная, со стороны непонятная, но самая близкая друг другу семья.

- А она лежит? - Джеймс ухмыляется иронично, словно говоря: "меня можно не обманывать. Не выйдет, дружище". Отпивает из стакана молча, давая другу немного времени на то, чтобы собраться с мыслями. Чтобы правильно обдумать каждое следующее слово - Блэк уже давно прекратил хлестко выдавать все, что думает, вот так напрямик. Пускай ничто не уйдет за стены этой комнату, Сириусу, как никому более, всегда было важно донести до Джима его позицию. Ведь он, пожалуй, был одним из немногих, кто никогда не отступал от своих слов - черта, которую Поттер искренне в нем обожал.

- Ссоры и недопонимания - неотъемлемая часть любых отношений, Бродяга, тебе ли не знать, - Поттер хмурится. Не прыгает с места в карьер, слова подбирает аккуратно - чуть ли не впервые за долгие годы их дружбы. Дело в том, что Сириус вот так - почти откровенно - говорил впервые. Он мог ругать Ремуса на чем свет стоит, мог ходить по комнате нервно, заламывая руки и агрессивно гаркая на любую попытку успокоить, но он никогда, никогда не ставил их отношения под сомнение. И Джеймса это напрягло. Что могло такого произойти, что Сириус, человек со стальными, по сути, нервами, спокойно воспринимавший побои покойной мамаши, сейчас напивался, изо всех сил пытаясь сдержать нервную дрожь собственных пальцев?  Вслушивается внимательно. В каждую интонацию, отмечая словно нервную иронию - хмыкает на замечание про выпивку, и правда, буквально пару лет назад для них огневиски был признаком отменного кутежа - а после неверяще вскидывает глаза:

- Ты говоришь, что Лунатик, наш с тобой Лунатик, который ни разу не придумал ни одной выходки, а не все наши приколы, которые только прийти в наши головы, вздыхал и делал вид, что он тумбочка, вот этот Лунатик может сделать что-то нехорошее? - Поттеру показалось, что он ослышался. Понял что-то не так. И если обычно он старался быть на стороне Сириуса, то в этот раз хотелось отобрать у того бутылку, чтобы говорил как есть, - Бродяга, да он себя будет корить за убитого комара. Секреты, кучу проблем - это он скрывает с завидным постоянством. Что-то нехорошее, к слову, что ты имеешь в виду, нет, неа. Не в этой жизни.

Джим озадаченно осушил свой стакан литым движением. Кажется, он сейчас тоже сопьется, а жена не пустит его домой. Оставит ночевать на половичке, а он и не против будет. Кажется, надвигался какой-то звездец.

[NIC] James Potter [/NIC]
[AVA]http://s8.uploads.ru/DEK6A.png[/AVA]
[STA]dear deer[/STA]

Джеймс Поттер и Сириус Блэк познакомились так, как знакомятся почти все мальчишки их возраста – они подрались. То была обычная драка в поезде между двумя перенервничавшими первокурсниками, которые только и умели, что размахивать волшебной палочкой для бравады, а после решали все вопросы кулаками. Джеймс и Сириус решили, да так, что после стали неразлучными друзьями. Джим был готов простить Сириусу, если Распределяющая шляпа поступит не как крутая старушка, а как вредная, уважающая традиции аристократичных семей половая тряпка, и распределит его нового лучшего друга в Слизерин. Блэк был готов послать всех в одно место и дружить с Джимом, несмотря на разные факультеты. Им, конечно, не пришлось, ведь старая шляпа, пускай и была неживой, но знала и видала столько голов, что двум маленьким львятам и не снилось. Тогда, в тот день, когда зародилась дружба, о которой будут ходить легенды еще долгие и долгие годы, но они, конечно же, об этом и не подозревали, они ехали на ярко-красном поезде в новую школу, преисполненные ожиданий. Их окружали разноцветные фантики от сладостей, а галстуки, пока что еще черные, не раскрашенные в цвет их гордого факультета, гордо были заброшены за спину, а сами еще маленькие мальчики с жаром обсуждали модели метел и квиддичные команды. Они, еще совсем мальчишки, знать не знали, что очень скоро один будет болеть за другого на каждом матче, нервно кулаки сжимая, когда самого сильного охотника чуть не сбивал коварный бладджер. Им еще предстояло узнать, какого это, прикрывать за пьяные диверсии и побеги в Хогсмид вне расписания, чтобы потом рассмеяться и вместе отрабатывать взыскание – просто потому что один другого в беде не бросает, а у них, если наказан один, то расхлебывают только оба.  Два мальчика, которые затащили к себе в купе двух других таких же, смущенных первокурсников, только узнают, что значит быть Мародерами. Что такое, когда проблемы у одного, а переживают все. Судьба тогда словно улыбнулась, посветила закатным солнцем, как бы говоря «вот теперь правильно». Собрала вместе тех, кто по жизни уже никогда не расстанется. Их, еще совсем маленьких детей, ждало много ярких событий, которое свяжет их дружбу корабельными канатами, когда один за всех, а все за одного – и это и в правду станет их нерушимым правилом.
Джим, даже если бы попытался, все равно не смог бы описать, что для него значит Сириус. Ведь это были не просто поддержка и постоянное, зримо-незримое «я рядом». Потому что ему кажется, что Блэк для него – это словно часть его собственного «я», которое невозможно отделить. Сириус – это больше, чем, пускай это звучит и ужасно, но больше, чем даже Лили, которая, конечно же, была для Поттера всем, но никогда не понимала, что значит существование в жизни настоящего брата. Она, замечательная девушка, он был искренне счастлив, что она есть в его жизни, и не пыталась понять. Не лезла в эти сложные для нее, но такие простые для них, отношения, лишь только вздыхала на пару с Ремусом со всех тех глупостей, которые только могли прийти в две слишком деятельные головы. Ведь где Сириус, там и Джеймс, и это работает в обратную сторону. Только так. Это их настоящее. Когда один понимает мысли второго просто по повороту головы.

И Джеймсу, на самом-то деле, совсем не трудно иногда побыть для Сириуса тем, кому он расскажет все, что накопилось у того в душе, выслушав, выпить вместе, потрепать по плечу. Для осуждений у них есть и другие люди, они оба шли к друг другу совсем не за рациональными решениями, они у них бывали слишком редко, чтобы даже говорить об этом. Блэк, если так подумать, сложный парень, очень сложный, кому как ни Джиму, прошедшему с ним рука об руку через все дерьмо в его жизни, об этом не знать – только он не обращал на это внимание никогда, для него он был понятнее, чем карта Мародеров, созданная собственноручно. Сириус – это как зелье с отложенным действием, когда не знаешь, когда подействует. Он никогда не говорил сразу – копил только в себе неделями, взрываясь. Как правило, когда его перекашивало окончательно. Когда сил терпеть уже никаких не оставалось.  Так было и с матерью. И с умершим братом, по дурости принявшего сторону Того-кого-нельзя-называть. Да и много еще когда – если пытаться вспомнить, то, наверное, Джеймсу и дня не хватит. Когда они стали постарше, то начали просто это запивать. Так Сириусу было проще рассказать – дело ведь не в том, что он не мог поделиться с Поттером, нет, друг другу они говорили все и дальше больше, просто характер у Блэка, как и собственная гордость, иногда стоявшая костью в горле, не позволяла ему раскрыть рот. Они курили волшебные сигареты, добытые контрабандой, брали с собой огневиски и под мантией крались на Астрономическую башню, вдвоем таким образом всю боль отпуская. Когда у Джеймса умерли родители, и он не мог прийти в себя месяца два, кажется, они и вовсе так делали чуть ли не каждые выходные. Потому что Поттеру было это важно. Сириус классный, правда? Всегда понимал, как нужно тормошить друга, у которого мозги отбивало.

- Ты называешь не нормальным нормальное? – Бродяга грызет его, словно и без огонька, впрочем, оно сейчас и понятно, в его то ситуации. Хотя их словесные перепалки, устраиваемые скорее для настроения, чем из желания показать другому, кто главный – у них с Сириусом никогда не было никаких серьезных ссор, а их глупые соревнования, кто лучший, и вовсе велись чисто из желания друг перед другом покрасоваться. Они слишком хорошо знали сильные стороны друг друга, чтобы чужая победа хоть как-то задевала. Они умели проигрывать друг другу по-настоящему, и радоваться за второго так искренне, словно за себя. Лили, если вспомнить, никогда этого не понимала, принимая любую, даже самую шутливую перепалку, за чистую монету и бежала их разминать.

Но то Сириус и Джеймс – они жили всегда словно в собственном мире и не знали друг с другом проблем. Совершенно другое – Ремус. Ох, сколько Джим в свое время перенес в своей душе, когда понял, что Сириус и Рем значат друг для друга больше, чем просто близкие друзья. Когда обратил внимания на слишком долгие взгляды. Улыбки, те самые, которые обычно посвящались только тем, кого любишь по-настоящему, направленные друг на друга – Джеймс ловил ее за собой, когда разговаривал с Лили. Он помнил, каким это было шоком для него. Сейчас Поттер был готов только рассмеяться со своих глупых мыслей, но тогда, в школьные годы, кажется понял всю ту ревность, которую испытывал Сириус в сторону Эванс, о которой Джим иной раз говорил часами. Просто он был не готов отдать своего Бродягу Люпину, пускай которого Джеймс ценил безмерно. От ревности порой кривило лицо, но Поттер это все давил в себе, потому что, ну а какое он имел право хоть что-то в их адрес говорить? Его ломало дико, когда Сириус шушукался о чем-то своем с Ремусом, не с ним. Обсуждал с ним какие-то свои дела, в которые Джиму уже нельзя было влезать, потому что есть дружба, а есть дела сердечные, и разграничить это, когда ты еще не понимаешь, что любимый человек стоит выше даже самых близких друзей, ему было сложно, как никогда. Он обижался, по-настоящему, в серьез. Дулся на Блэка, словно променявшего его на Ремуса. Не понимал, почему именно он – хотя, понимал, конечно, Сириусу нужен был тот, кто уравновешивал бы его бунтарство. Джеймсу без Сириуса было ой как тяжело. Это сейчас он понял и принял, а тогда не понимал. Впрочем, понял – это громко сказано. Ссоры их, о которых Поттер все же узнавал редко, ведь у друзей более чем закрытый характер, для него и сейчас были не всегда понятны. Наверное, тоже самое Сириус мог сказать и о них с Лили, но Джеймс не спешил уточнять.

Блэк пьян. И Джеймс думает, что в нынешней ситуации – это лучший для них вариант. Так будет проще говорить. Возможно, ему самому проще понять. Ведь то, что говорит Сириус кажется неправильным. Словно бы не о Ремусе. Словно у Бродяги в голове все разом перемешалось, а понимания ситуации в сухом остатке уже не было. Поттеру тоже не хватало. Он встал с кресла – Лили его прибьет, но Сириусу он нужнее, сможет потерпеть вечерок – хватаясь за бутылку. Увалился к Блэку на стол, чтобы быть рядом. Выпил – резко, глотая сразу много, чтобы в голову вдарило вот так, резко.

- Но ведь, - Джим икнул от количества разом выпитого. Завтра ему будет плохо, но это завтра. Сегодня важнее. Им нужно выпить. Покурить, как в старые школьные годы. Стремную эту ситуацию обговорить, - Рем никогда не был открытым, со мной так точно. Может, у него с работой проблемы, ты не спрашивал, Бродяга? Ну это же… Ремус, дружище. Наш с тобой Лунатик. Который прикладывался лбом об парту, лишь бы не видеть, как мы косячим. Как он вообще шифруется-то. Что у вас случилось?

Потолок, обшарпанный, паутиной заросший, крутится-вертится, словно хоровод из серых красок. Джеймсу хочется, вот безумно хочется, вызвать Ремуса по камину, затребовать сюда, к ним с Блэком, чтобы пояснил. Чтобы увидел, до чего он брата его довел – или до чего Сириус довел себя сам, он умеет, а Поттер пока еще был слишком трезв, чтобы разобраться.

[NIC] James Potter [/NIC]
[AVA]http://s8.uploads.ru/DEK6A.png[/AVA]
[STA]dear deer[/STA]